Нижинский. Загадка из будущего

Главная » Знаменитости » Нижинский. Загадка из будущего

15 мая 1913 года в антракте перед началом «Игр» шикарная публика осваивала шикарные фойе театра. Новый балет заранее внушал интерес.

Накануне Гектор Каюзак опубликовал в «Фигаро» свою прошлогоднюю запись «монолога» Нижинского на завтраке в Булонском лесу. Сегодня Дебюсси покаялся перед широкой публикой в авантюре. Он пустился на нее, «столь чреватую последствиями», лишь потому, что «приходится завтракать», а однажды он «завтракал с Сержем Дягилевым, человеком устрашающим и обворожительным, у которого заплясали бы камни». Дальше он, все также не без кокетства, сообщил, что ждет, «как благонравный ребенок, которому обещали театр, представления «Игр».

Нижинский

Все знали, что в балете заняты только трое — Карсавина, Шоллар и Нижинский, что действие происходит в парке, и рассчитывали на знакомый лирический треугольник, но в заманчивой упаковке. От группы к группе зрителей передавалось: «Современный балет»… «Балет о теннисе»… «Кинематографический балет, где движения раскладываются на составные части, обычно недоступные взору»… «Декорации принадлежат Баксту, но костюмы как будто бы сделаны не театральным художником, а явят собой последние модели от Пакена»… «Так любопытно увидеть Карсавину и Нижинского, вероятно, почти без грима и одетых, как одеваются спортсмены»…

  Секрет дивана в сериале «Друзья»

Прозвучал последний звонок. В зале погас свет. За дирижерским пультом появился Пьер Монтё, и искушенная публика узнала «почерк» мэтра Дебюсси в паутинном плетении музыки.

На сцене действительно открылся парк: густо разросшиеся, раскидистые деревья и кусты, круглые клумбы разбиты в шахматном порядке. Сквозь кущи зелени, озаренные луной и электрическим фонарем, виднелись позади два верхних этажа плоского, как папиросная коробка, дома.

Белый мяч вылетел откуда-то сбоку из-за деревьев, запрыгал по клумбам, скрылся в кустах. Следом перемахнул через ограду молодой человек и на секунду замер, фиксируя в позе напряженный порыв. Да, это был спортсмен. Но спортсмен из будущего, явившийся зрителям последнего мирного лета вестником поколений, прошедших одну, а то и две мировых войны.

  Мэтью Перри, в котором сложно узнать актера сыгравшего роль Чендлера

Быть может, его отличал от современников странный, на их взгляд, костюм? Белая рубашка с засученными рукавами, с красным галстуком под отложным воротником, была заправлена в белые фланелевые брюки, копию черных брюк, в которых всегда репетировал Нижинский. Не доходя до щиколоток, брюки плотно охватывали икры, метя их сбоку до колена узором мелких пуговиц, в котором зритель 1970-х годов узнал бы застежку «молния». Дальше они шли свободно до пояса, стянутого у талии пряжкой. На ногах мягко сидели белые замшевые туфли.

Нет, все же дело было не в костюме, хотя хореограф Нижинский тщательно продумал костюм Нижинского-исполнителя. Весь облик странного юноши отличался от «штатской» повадки спортсменов 1910-х годов. Спорт не как забава, не как модное времяпрепровождение, а как система воспитания, может быть, как профессия, должен был образовать это литое и легкое тело, где каждая мышца мгновенно отвечала волевому посылу, где фация силы неожиданно напоминала об идеалах античности. Атлет грядущих состязаний, выносливый в игре и натренированный для битв, стоял в «классической» позе: расположив тело на одной ноге, отставив другую, он поднял и согнул в локте руку, поджав пальцы на развернутой к зрителю кисти, и склонил голову к плечу, показывая крепкую стройную шею.

  Имя новой возлюбленной Брэда Питта

Но странно: поза, общая и для атлета античности, и для спортсмена «настоящего, не календарного» XX века, обнаруживала разную внутреннюю суть. Не горделивый покой, а замкнутость, нервную настороженность выдавали и смещенная в ограждающий жест вертикаль поднятой руки, и другая рука, подогнутая, плотно прижатая к телу, и чуть сдвинутые линии всей фигуры, определяющие не «центробежность», а «центростремительность» порыва. Герой «Игр», взращенный современной цивилизацией, противопоставил гармонии юного эллина свое сложное отношение к миру. Он появился загадкой из будущего, загадкой, разгадать которую оказалось потом сложнее, чем воплотить «прозрения романов Уэллса».